НОЛАН ПИТЕРСОН: «Я БЕЗ СОМНЕНИЙ БРОШУ КАМЕРУ И ПОМОГУ УМИРАЮЩЕМУ»

Нолан Питерсон  военный корреспондент США, который уже полтора года освещает военный конфликт на Востоке Украины. И признается, что именно это сделало ему карьеру. Биография Нолана нетипична для военного корреспондента: он был пилотом, воевал в Ираке и Афганистане, изучал политологию, работал в посольстве США в Париже и консультантом американского сенатора, посетил больше 40 стран на всех континентах и даже бежал марафон по ледникам Антарктики, чтобы собрать деньги для военного фонда. 

Мы поговорили о его афганском и иракском опыте, параллелях с войной в Украине, о том, как из военного он превратился в журналиста, и как ему помогают навыки военного.
Расскажите, как так получилось, вы вдруг решили поменять карьеру дипломата на военного?
Не могу сказать, что мне нравилось служить, я совсем не военный тип. Однако после событий 11 сентября я почувствовал сильное желание воевать. Мои приятели тоже пошли воевать, и я ощущал себя обязанным поступить так же.
Много друзей пошли воевать?
Очень. Почти все, кто учился со мной в Академии военно-воздушных сил, стали офицерами. Но если они после выпуска продолжили учиться и получать военную специализацию, то я поехал в Париж. Там пару лет жил в стиле Хемингуэя, изучал французский язык, наслаждался вином и книгами. Тогда же впервые осознал, что хочу стать писателем. Мне было чуть больше двадцати.
Получается, вы решили стать журналистом еще до службы в Ираке и Афганистане? 
Нет, тогда я еще ничего не решил, просто обнаружил в себе страсть к писательству. В 24 я закончил магистратуру французского языка и вернулся в Америку, чтобы пройти курсы пилотов и отправиться на спецоперации. Лишь к тридцати годам я наконец решился завершить карьеру военного и стать писателем. Тогда осознал, что если когда-то и менять профессию, то сейчас. Потом будет поздно: начнутся семья, дом, дети.
То есть вы пошли на войну из патриотических побуждений. Ваши взгляды на происходящее изменились, когда вы увидели войну изнутри?
Да. Я увидел, что эта война на самом деле не имела смысла. Меня отправляли на миссию ловить террористов, но опытные пилоты говорили, что этих же террористов уже ловили 5 лет назад,  потом отпускали, и теперь мы вновь с ними боремся. Война, как и теперь в Украине, просто заморозилась, и мы воевали ради войны. Я стал задумываться над тем, что вообще там делаю и в чем смысл. Неужели эти ребята в горах с козлами представляют такую опасность для Америки?

О ТРАНСФОРМАЦИИ ВОЕННОГО В ЖУРНАЛИСТА

Вы вернулись и решили получить степень магистра в журналистике. Почему? Многие журналисты говорят, что степень в журналистике совершенно бесполезна, лучше иметь специализированное образование. У вас на тот момент их было два, не считая практики военного. Неужели этого казалось недостаточно?
Отчасти, мне нужны были навыки и понимание, с чего вообще начать. Работа пилота сильно отличается от работы журналиста. Я даже не знал, могу ли вообще хорошо писать. Но был и другой момент. Из-за армии я никогда не жил нормальной взрослой жизнью. Даже не знал, как носить костюм – до этого у меня в гардеробе были лишь джинсы и военная форма. Мне нужно было научиться быть взрослым, и я решил, что ещё один год студенчества сделает этот переход менее болезненным. Ведь мне не нужно будет искать работу и беспокоится о заработке. Хотя, конечно, все это было сложно.
Что именно? 
Я был капитаном военно-воздушных сил и вдруг мне пришлось сесть за парту с 20-летними юношами. Я спрашивал себя: «Что я делаю со своей жизнью»?». Но худшим было то, что после выпуска я не мог найти работу журналистом. В итоге я таки устроился в небольшую газетенку и освещал локальные новости. Было очень сложно, ведь я мечтал писать о масштабных событиях и не видел большой ценности в том, что делал тогда. Денег это тоже не приносило. Мое желание быть журналистом пошатнулось, и я даже подумывал вернуться к профессии пилота. Но я чувствовал, что все же есть более весомые вещи, которые я могу делать как журналист.
 
В итоге, вы-таки вернулись на поле боя, но в качестве журналиста. Сначала в Ирак, затем в Украину. Как чувствовали себя в новой роли?  
Эмоционально работать журналистом оказалось намного сложнее, чем военным. Когда ты солдат, все, что тебе нужно — концентрироваться на задании. Ты просто блокируешь все посторонние мысли и чувства, а когда работаешь пилотом, вообще включаешь «режим робота». С журналистикой все наоборот: твоя основная работа как раз и заключается в том, чтобы подмечать детали, фиксировать ощущения, понимать чужие эмоции.
А скажите, когда вы наблюдаете все эти картины разрушенных человеческих жизней и военного ужаса, вы сразу же записываете все, чтобы сохранить свежесть момента? Или вам нужно время осмыслить все, прежде чем писать? 
Я обычно делаю и то, и другое. Когда я в поле, то делаю заметки, пытаюсь зафиксировать суть момента, в том числе эмоциональную. Когда же перечитываю в спокойной обстановке, то записи выглядят сумасшедшим потоком сознания. Но они ценны, потому что отображают момент в сыром, необработанном виде. Поскольку я пишу документальную литературу, всегда выделяю немножко времени чтобы понять, в чем вообще моя история, найти ракурс. Если я говорю на фронте с сотней людей, то я хочу сжать их месседж до одного предложения, одной идеи. Работая же на месте, нужно максимально зафиксировать все важные моменты.
А бывали ли моменты, когда вы были полностью парализованы от страха?
Не могу сказать, что я когда-либо был парализован от страха. Обычно страх заставляет меня думать и двигаться быстрее. Страх может парализовать перед какими-то ответственными событиями. Тогда потеют ладошки, бьется сердце, но все это проходит с началом самого задания. Будучи пилотом, я научился концентрироваться и буквально сбивать этот страх сознательно, замедлять сердцебиение. Тренировки в симуляторе очень помогают бороться со страхом, да и вообще помогают в дальнейшей журналистской работе.
Каким образом? 
Ты учишься делать шесть вещей одновременно, ну и бороться с нервами. Тебя ставят в самые стрессовые ситуации: нужно совершить посадку ночью под дождем, но внезапно у тебя начинает барахлить двигатель, гаснет свет и происходят жуткие вещи.  И как случается, наверное, с каждым пилотом во время тренировки, он забывает выпустить шасси перед посадкой. Тогда в кабине над рычагом выпуска начинает мигать красная лампочка, а в наушниках постоянно повторяется: «Шасси, шасси». Но ты находишься в таком стрессе из-за происходящего, что не видишь и не слышишь вообще ничего вокруг. Так же и в журналистике: в какой бы стрессовой ситуации ты не находился — попал под обстрел, взрывы, что угодно — твоя задача замечать все вокруг и сохранять здравый смысл.
А расскажите о самом ужасающем моменте в вашей карьере? Это было в качестве бойца или корреспондента?
Таких было два. Один из них случился, когда я впервые вернулся домой после спецоперации. Я сидел в кафе со своей девушкой, мы ужинали, и тут я внезапно понял, что убивал людей. Не было никакого особенно толчка к этому, но это было как удар по лицу. Меня вдруг посетили мысли: «Выходит, я плохой человек, и теперь попаду в ад?». Очень сложно совладать с этими мыслями, когда они посещают тебя впервые.
Когда ты на задании, у тебя нет времени думать о том, что ты убиваешь. Ты просто делаешь свою работу, вместе со своими товарищами
Можешь даже вернуться вечером и книжку почитать. Ты не осознаешь, через что именно проходишь, и не чувствуешь сильной боли, пока не вернешься назад.
Вторым таким моментом была новость о том, что украинский солдат, девятнадцатилетний Дэниел, с которым я успел хорошо подружиться, убит через 2 месяца после того, как я покинул Пески. Мы с ним вместе сидели в окопах, а по ночам он расспрашивал меня о Дне Благодарения, пляжах Майями, носят ли в Техасе ковбойские шляпы, и симпатичные ли девушки в Лос-Анджелесе. Я как раз собирался навестить его в родном Запорожье. Когда мне пришло письмо о его смерти, я почему-то чувствовал себя виноватым.
Интересно, после трех войн, спецопераций и ежедневного риска для жизни, мелкие профессиональные волнения пропадают в принципе? Скажем, перед публичным выступлением или сложным интервью.
Восприятие меняется, конечно. Сейчас меня намного сложнее чем-либо взволновать. Но нельзя сказать, что война меняет тебя основательно — внутри ты все тот же человек, с теми же волнениями, просто в меньшей степени.
Скорее она меняет тебя не в мелочах, а в крупных вещах и жизненных выборах. Ты перестаешь воспринимать жизнь как данное, и все время помнишь о том, что она коротка.  Начинаешь больше жить сегодняшним днем, и не откладываешь поездку в Непал, потому что в следующем году можешь уже не успеть. Вообще потом сложно вернуться к нормальной жизни. Журналистам еще сложнее, чем солдатам.
Почему журналистам сложнее? 
Когда ты возвращаешься с фронта солдатом, ты вместе с товарищами, со своим полком. Тебе есть с кем обсудить пережитое. А когда ты возвращаешься с фронта журналистом, тебе кажется, что ты один во вселенной, кто оттуда вернулся. У меня во всяком случае было такое ощущение, когда я возвращался из Константиновки в прошлом году.
Когда вы работаете журналистом на фронте и освещаете жизнь бойцов, возникает некое братское чувство с ними?
Конечно. И я сознательно использую свой предыдущий опыт войн, чтобы сблизиться с солдатами и войти к ним в доверие. Солдаты куда охотнее раскрываются, когда понимают, что я знаю не понаслышке, через что им доводится проходить.
Такая связь больше мешает или помогает в журналистской работе? Наверняка, трудно оставаться объективным, когда люди о которых ты пишешь, тебе не чужие. 
Может мешать, но, мне кажется, всегда можно чувствовать предвзятость в сердце и при этом писать объективно, отстраняясь от собственных эмоций. Нужно понимать, что ты чувствуешь, и не давать этому влиять на конечный продукт. Рецепт простой: пишите правду, без приукрашенный. Не выбирайте красивые факты, которые выставят ваших друзей в хорошем свете, а просто пишите, что было на самом деле. Правда не бывает предательством.
 
Можно ли сказать, что за это время вы привыкли к войне? К ней вообще можно привыкнуть? 
В какой-то степени.  Война больше не чувствуется новой и многие вещи для меня предсказуемы. Но я по-прежнему полон журналистской энергии, когда ее освещаю. И даже скучаю по ней, когда не там. Не по стрельбе, конечно, а по солдатам и единению с ними.
Вы бы поехали снова на войну?
Как журналист — да, и как раз через пару недель собираюсь снова в Ирак. Как пилот — нет. С этим покончено. К тому же я уверен, что моя журналистская работа намного важнее, чем солдатская. Мне кажется очень важным рассказывать миру истории людей, в том числе о том, как меняет сознание российская пропаганда.
Кстати, я не нашла Россию в списке стран, в которых вы побывали. Почему так? 
Я пытался туда попасть, но меня не пустили из-за моей репортёрской работы. Конечно, мне бы очень хотелось всё-таки там побывать и понять, что думают люди в России о Путине.
Можно ли быть профессиональным военным корреспондентом и специализироваться только на войне? Или чтобы хорошо о ней писать, нужно всё-таки время от времени переключаться на другие сферы? 
Зависит от типа материалов, которые журналист выпускает с войны. Если это военные фото или короткие новостные сводки, то в принципе можно обойтись и опытом военного корреспондента. Но если у журналиста больше амбиций, и он хочет давать более комплексную картинку происходящего в контексте глобальных событий, то конечно нужны знания политики, экономики и международных отношений, нужно читать книги по истории, изучать языки.
С другой стороны, для качества материала действительно очень важно глубоко понимать условия именно этого конкретного конфликта. И эти знания дают журналисту большое преимущество на фронте. Я даже по своим историям об украинском конфликте могу судить – они со временем стали намного лучше. Невозможно просто спуститься на парашюте в конфликт извне, написать материал и побежать дальше. Для того, чтобы хорошо разобраться в бэкграунде, нужно время.
Хотела вас спросить о дилемме, с которой, наверное, сталкиваются все военные журналисты. Если вы увидите раненого солдата на поле боя, вы бросите оружие и поможете ему, превращаясь в участника конфликта, или же предпочтете оставаться нейтральным наблюдателем и блюсти журналистские стандарты? 
Без малейших сомнений я брошу камеру и помогу умирающему. Вне зависимости от того, за какую сторону он воюет. Репортёр — моя работа, но в первую очередь я человек. Работа журналиста важна, но в ней нет ничего насколько священного, чтобы сознательно игнорировать умирающего, когда ты можешь помочь.
Я однажды говорила с военным корреспондентом, и он сказал, что самой отвратительной вещью на войне была даже не смерть как таковая, а наблюдение за тем, как «опытные репортёры» выбирают более удачную фотографию трупа, жуя сэндвич и запивая колой. Что было для вас самым неприятным на войне?
Да, я тоже помню такие истории, и они меня всегда отвращали. Я бы не печатал фотографию погибшего в принципе, потому что я считаю это неэтичным и неуважительным.
Мне сложно выделить самую неприятную вещь, но то, что меня сильно поразило в войне на Востоке Украины, это переплетение обычной мирной жизни с войной.
Когда ехал в поезде в Мариуполь, там сидела мать с младенцем и кормила его грудью. В моей голове это не укладывалось. Я ведь ехал на войну. И эта прекрасная новая жизнь — тоже
Это очень отличалось от того, что я видел в Афганистане и Ираке. Те культуры были для меня слишком экзотическими. Ты не понимаешь, насколько эта культура разрушена войной, ведь ты в принципе о ней очень мало знаешь. Но к украинской культуре я чувствую себя намного ближе.
 
Поэтому вы и приехали освещать украинский конфликт? Вот вы уже полтора года здесь, должна же быть у этого какая-то причина. В конце концов, для США есть куда более интересные конфликты.
У меня нет никакой связи с Украиной и приехал я сюда совершенно случайно. Но мне был понятен этот конфликт, потому что по духу и ценностям напоминал американское сражение за идею. Идея — это то, что делает Америку Америкой. Здесь люди тоже сражаются за лучшее будущее для своей страны. Здесь я встретил очень много молодых людей, которые оставили все и пошли воевать за страну. Эти волонтёры, которые приносят солдатам еду и одежду — просто невероятны.  Я хотел привлечь внимание мира к тому, что тут происходит.
Вам правда кажется, что война на Востоке Украины сравнима с войной США в Ираке и Афганистане? Ведь украинцы защищают свою землю и воюют на своей территории. 
Я имею ввиду, что меня вдохновил патриотизм и готовность жертвовать собственным благополучием ради своей страны. Мы пережили похожие чувства после терактов 11 сентября.
Еще одна причина в том, что американцы не относятся к этому конфликту серьезно, и не понимают его опасности. Мне кажется журналистам нужно больше объяснять значение этого конфликта. Одна ошибка — и последствием может быть большая война в Европе.
Это люди не относятся серьезно, или же месседж о значении конфликта недостаточно представлен в американских СМИ? 
Об этом очень мало пишут. Сейчас в Украине уже не настолько жестокое противостояние, и конечно истории про Дональда Трампа и ИГИЛ привлекают куда больше внимания. Но конфликт в Украине — гораздо большая история в долгосрочной перспективе. Потому что Украина — граница между Россией и Европой. Я волнуюсь за страны Балтики, которые входят в НАТО. Если Путин решит протестировать терпение Обамы на странах Балтики, то начнётся Третья мировая война. Ядерная. Многие думают, что это невозможно, однако кто мог предположить, что аннексия Крыма, война на Востоке Украины, война России в Грузии и российское участие в боевых действиях в Сирии будут возможными?
Думаете, еще будет эскалация войны в Украине, или это так и закончится замороженным конфликтом?  И насколько Путину вообще по-прежнему интересна эта территория?
 
Понятия не имею. Сейчас это точно замороженный конфликт. Мне кажется, все эти военные похождения Путина больше ориентированы на внутреннюю аудиторию, потому что они помогают поддерживать имидж героя-защитника своей страны от Запада. Его популярность в России просто взлетела после аннексии Крыма. Но вот вопрос: когда он начнет чувствовать, что популярность постепенно тает, куда он решит идти войной? Кто следующая жертва?
Одно ясно: Путину не нужна успешная демократия в Украине, и война достигла своей цели. Она направила всю политическую энергию в военное русло, а украинцы тем временем переживают большое разочарование. Хоть Майдан и принёс значительные изменения, жизнь людей очевидно не улучшилась, если не ухудшилась.  При этом система остается прежней.
В одном интервью вы сказали, что будете оставаться в Украине столько, сколько нужно. А что, если конфликт продлится годами? 
Я имел ввиду минимум до конца года. Сейчас я планирую больше сосредоточиться на европейских историях, Балтике, Западном Ираке, ИГИЛе. Это не мешает мне находиться в Украине, в принципе. В прошлом году я ездил в Непал и Индию на пару месяцев. Украина — первая большая история в моей карьере, и она дала мне большой профессиональный толчок. Здесь я сделал себе имя, поэтому я никогда не смогу полностью оставить Украину. К тому же, мне удобно базироваться в Киеве и оттуда ездить по региону.

Be the first to comment

Leave a comment

Your email address will not be published.


*